Дорогие наши, в нынешние дни, когда некоторые православные опасаются причащаться, опасаясь заразиться, предлагаем вам рассказ с событием из реальной жизни. Действие происходило в конце XX века в нашей стране. 

Из записок матушки N

Теперь мне уже не вспомнить, по какому поводу мы оказались в том доме. Давно это было — кажется, в самый первый год батюшкиного служения на приходе. Храм наш был тогда единственным на как минимум двенадцать окрестных сёл, практически каждый день мы выезжали куда-то на требы, часто тайно, под покровом ночи: многие боялись крестить ребенка в храме, чтобы не лишиться работы, не получить нагоняй по партийно-комсомольской линии, а освящение квартир и домов и вовсе было запрещено гражданскими властями, которые безцеремонно вмешивались в дела отделенной от государства Церкви.

По тогдашнему неписаному правилу священник в ответ на просьбу об освящении дома должен был отслужить в храме так называемый «жилой молебен» и вручить хозяевам пузырек с освященным маслом, чтоб они сами нарисовали этим маслом на стенках жилища кресты. Но, как говорил мой свекор, который тоже был священником, такое действо сродни заочному обеду: губами шлепаешь, а во рту пусто. Вот и просили люди не отказать, поехать к ним домой и сделать всё как положено.

Наверное, и в тот раз мы освящали дом. А может, крестили младенца. Или и то, и другое вместе, что тоже случалось нередко. Не в этом суть. Помню, что в доме этом — большом, новом, красивом — было много таких же красивых, под стать дому, вещей, но только не новых, а, наоборот, старинных. Буфет с резными дверцами, пианино с подсвечниками, а на нем — мраморная головка юной красавицы; напольные вазы, статуэтки на комодах и столиках, изящные стулья и кресла.

Наверное, мы все-таки освящали этот дом — иначе зачем было ходить по всем комнатам. Дошла очередь до «будуара» хозяйки. Тут, кажется, ничего интересного. Кровать, ковер на стене, журнальный столик. А на нем… Не, этого не может быть! Не веря своему слабому зрению, шагнула ближе, склонилась. Но еще прежде поняла по лицу мужа: не ошиблась.

Потир в богослужении

На столике стояла Чаша. Самая настоящая церковная Чаша, Потир из алтаря. Потемневший от времени металл говорил о том, что она когда-то давно вмещала в себя Тело и Кровь Христову и неведомый иерей Божий причащал из нее своих прихожан. Нет давно ни иерея того, ни храма. Даже имена их разметал ветер безбожного времени. А Чаша осталась. Стоит среди прочих раритетов в этой квартире-музее. А в ней — Господи, помилуй! До краев, через край — небрежно набросанная косметика, тушь, помада, какие-то кисточки, щеточки, пилочки.

Когда первый шок — нет, не прошел, но устоялся так, что батюшка смог говорить, он, конечно, объяснил молодой женщине, что это — не просто церковный сосуд, а величайшая святыня, которую не только использовать под склад косметики, но и просто хранить дома грешно, кощунственно, что Чашу нужно не откладывая передать в какой-нибудь храм, а самой хозяйке дома исповедоваться в этом грехе и, возможно, получить от священника епитимию. Женщина слушала, не перебивая и не задавая вопросов. Но не поспешила отдать Чашу батюшке. Единственное, что сделала — высыпала на стол нелепое содержимое.

Так и уехали мы из этого дома. А Чаша — осталась. Мы были молоды, загружены службами, требами и совершенно новой — во всяком случае, для меня — обстановкой жизни в деревне. За многими другими яркими эпизодами приходской жизни этот вскоре забылся. Надолго. Но не навсегда. Всё чаще вспоминается мне этот прикроватный столик и Чаша Жизни, наполненная тленом. Что могли мы сделать в то советское время, когда священник находился на линии огня, под прицелом недремлющего атеистического государственного ока: шаг влево, шаг вправо — и без предупреждения? Что мог — сделал: объяснял, убеждал.

Прошло тридцать пять лет. Болит душа.

Матушка N

Сохранена орфография и пунктуация оригинала.

(36)